Охотница Лу
Listen how calmly I can tell you the whole story
Некоторые говорят, всё зло – от книг. Вот и в моей истории всё произошло из-за книги, которую я не успела дочитать.
Однажды летом я просто зашла в незнакомый двор, чтобы в тени и относительном покое завершить-таки «Жизнь Арсеньева». Я успела перевернуть едва ли пару страниц, когда на детской площадке, где я облюбовала себе жердочку, появился старик. Внутренний мой голос, в иные минуты дающий безошибочные прогнозы, шепнул, что сейчас что-то произойдет – и оказался совершенно прав.
Старик – а вернее сказать, пожилой мужчина, высокий, все еще подтянутый, похожий на Вячеслава Тихонова – подошел ко мне и спросил, можно ли присесть рядом. Не то чтобы я была против, но очень уж хотелось поодиночничать, поэтому я вежливо подвинулась и уткнулась в раскрытую книгу, надеясь, что этот жест послужит достаточным сигналом – пожалуйста, не надо разговоров.
-А вы какую литературу любите? – спросил мой случайный сосед.
-Классическую, русскую и зарубежную, - ответила я прохладно, давая понять, что не настроена продолжать беседу.
-А.. А я – подводную… Я подводник.
Из вежливости уточнила:
-Военный?

Утвердительный кивок. И в этот момент сцена словно замкнулась между нами двумя, неизвестно, что происходило вне нашей скамейки и вне нашей странной беседы; меня вдруг окунули в чужую жизнь – и я захлебнулась…
Мы проговорили - точнее, говорил Алексей (так он представился), Алексей Николаевич, я же только слушала – часа полтора, но мне так и не удалось понять хоть немного, кем был мой собеседник. Нам ведь требуется все и всех объяснить, понять, классифицировать - мыслить категориями удобней, да и проще выстраивать отношение к человеку, отнесенному к конкретной группе. Но кем был Алексей Николаевич? Нет, не общительным алкоголиком, ищущим слушателей под воздействием градусов; не сумасшедшим – ибо о многих вещах давал очень здравые, рассудительные замечания. Просто человек, проживший долгую сложную жизнь, и теперь возраст вкупе со всей массой доставшихся на его долю переживаний перенесли его в то состояние, когда прошлое переступает отведенную ему границу, смешивается с настоящим, снова оживает и тревожит.
Алексей Николаевич говорил отрывками, словно в памяти вдруг раскрывалась картина былого, как отдельный набросок, зарисовка, и он озвучивал этот эпизод. О том, как во время войны его забрались в школу водолазов в Балаклаве, о службе в Севастополе, о том, как помогал незадачливым студентам, утопившим оборудование в Ладоге; о невесте Галине, с которой вел долгую теплую переписку и которой привез из Севастополя чемодан яблок. О дочери, названной в честь невесты; о жене, инженере по образованию; о внуке… Но в своем рассказе он постоянно возвращался к одному – к воспоминаниям о службе. «Скольких я вытащил, живых, молодых, как ты!» - восклицал он рефреном, без тени самодовольства или хвастовства. И сразу же, противореча себе: «Они погибли, а я живу!» - и ронял голову на большие красивые руки, тут же выпрямлялся, и его губы кривились то ли в гримасе сдерживаемого плача, то ли в горчайшей сожалеющей улыбке. «Обожди, обожди минутку, Каринка, миленький ты мой, дай я вспомню,» - приговаривал он отрешенно, глядя в пространство, где ему, должно быть, действительно открывалось давно прошедшее, но терзающее до сих пор. Он говорил о женщине, которая так и не стала его женой. «Ты, Каринка, на нее похожа. Опоздал я… Если бы мы встретились раньше…» Это было произнесено с такой неподдельной грустью, серьезно, с огромным сожалением о неслучившемся. Он любил ее, свою Галину…
А потом он заплакал. Вы знаете, как страшно, как безысходно и больно плачет мужчина, за плечами которого целая жизнь, не сумевшая его сломать? Как это переворачивает душу? И когда он взглянул на меня, зареванную, спросил, что я-то, собственно, плачу, я пролепетала что-то малосвязное о сочувствии к его судьбе. «Это моя жизнь, не твоя, - строго оборвал он. – Я это всё пережил. А у тебя всё будет хорошо.» Вот так. Не позволять ни грамма жалости к себе, никогда и никому.
Мы попрощались, чтобы, наверное, уже никогда не встретиться снова. Я всё думаю, сколько вокруг нас потаенной боли, за приличными стенами домов, в каждой бетонной коробочке; какие неведомые океаны переживаний бушуют внутри человечески телесных оболочек, двигающихся ежедневно по улицам. Сколько судеб, достойных биографического романа, да просто внимания, остаются неизвестными потому, что мы разучились разговаривать и слушать, воспринимать людей не как докучливую помеху абсолютному эгоистическому одиночеству, а как уникальное соединение поступков, мыслей и переживаний.

Вдруг возникло желание поделиться этой историей. В день самого события и после, у меня совершенно не было слов для рассказа; тогда слова были лишними. Повествуя о чем-либо, мы отпускаем волнующую нас тему, разгружаем сердце и разум, «грузя» чьи-то уши – мою историю рано было выбрасывать из души, ей надо было переболеть, сгореть, собраться воедино, отрастить крылья и упорхнуть самой.

Однажды моя дорогая, выслушав очередной ядовитый монолог о том, как чертовски надоело просто выходить на прогулку, а возвращаться с ворохом странных знакомств, усмехнулась и заметила, что мне везет. Только везение какое-то… специфическое.
Есть девушки, ведущие себя нарочито, стремящиеся привлечь внимание к своей персоне; есть те, кто ничего специально не предпринимает, даже не думает заигрывать со случайными встречными – за них всё сделает естественное обаяние, миловидность, а то и красота, особый блеск в глазах или явная печать разума на челе. Ваш покорный слуга не относится ни к первой, ни ко второй (несомненно, более удачливой) породе девиц – не имея от рождения ничего выдающегося, я не претендую и не люблю быть активно замечаемой. Но тому, кто управляет пересечением путей человеческих, похоже, нет дела до моего «не люблю». С не поддающейся вычислению периодичностью, но впрочем, с дурным постоянством, я встречаю людей, которых непреодолимо тянет поведать мне либо свою судьбу, либо систему философских воззрений на наш несовершенный мир. Эти [не]случайные столкновения – как прохождение метеорита через отдельно взятую галактику. Космические камни вторгаются в стройную организованную систему, оставляют огненный след и летят дальше, не тревожимые последствиями вторжения. Так и люди, спонтанно решающие доверить мне содержимое своих сердец. Не думаю, чтобы им как-то запомнился рандомный слушатель, но проблема в том, что слушатель запоминает каждого – и каждый раз подобное столкновение нарушает сердечное равновесие. Кто-то толкает маятник в сторону плюса, кто-то - наоборот. Будучи по природе человеком закрытым, «в себе», я трудно воспринимаю нарушение эмоциональной неприкосновенности. Вздор, возразите вы – нельзя позволять всем подряд топтаться по душе кирзовыми сапогами; любому некомфортному типу всегда можно вежливо объяснить, что «на хрен» - это воооон туда. Но в людях всегда хочется предполагать лучшее (пока они сами не докажут обратного); к тому же, еще остается наивная вера – если норны в узелок связали две нити, значит, у этого есть конечная цель и смысл, может быть, научиться чему-то друг у друга, узнать нечто, позволяющее еще чуть-чуть подрасти духовно. Единственный минус - это бесконечное ощущение уязвимости, приходящее вместе с приступом эмпатии, и последующая опустошенность. Довольно страшно чувствовать за другого.

@темы: мысли-чувства, встречи